Иран
Колыбель древних цивилизаций
Я много лет мечтала попасть в Иран, поскольку в юные годы меня поразила книга Гора Видала о древней истории этих мест. Но, к сожалению, одной путешествовать в этой стране практически невозможно, поездка все время откладывалась. И в какой-то момент у меня появился рабочий проект, который требовал 10 дней пребывания в Тегеране. Поездка была необычной: я не ездила по стране, а была в основном в Тегеране и его окрестностях, но этого оказалось достаточно, чтобы проникнуться симпатией и захотеть приехать снова. Увы, потом меня увлекли другие места, я всё откладывала вторую поездку, а теперь, похоже, идея отодвигается на неопределённое будущее. Но поскольку я готовилась к поездке и собирала информацию, то решила поделиться находками, а также и сейчас дополнительно погрузилась в изучение разных аспектов. Так что будет большой рассказ про саму страну и небольшой дневник моих впечатлений. Большинство фотографий будет из открытых источников, моих очень мало, поскольку я работала и была без фотоаппарата. И стиль рассказов будет отличаться: информация о природе, культуре, народах и традициях написана в более официальном стиле, а мои впечатления больше похожи на рассказ в стиле песен чукотского оленевода, «что вижу, о том и пою». Но думаю, что тем они и интересны, я записывала эмоции и мысли по ходу событий, так что это неприглаженный «поток сознания в моменте».
Пять тысячелетий на перекрёстке мира
Между Каспийским морем и Персидским заливом лежит земля, где рождались империи, религии и идеи, изменившие ход человеческой истории. Путешествие сквозь время — от глиняных табличек Элама до небоскрёбов современного Тегерана.
На рассвете солнце поднимается над каменными террасами Персеполя, и его первые лучи скользят по барельефам, высеченным двадцать пять веков назад. Мидийцы в круглых шапках, вавилоняне с дарами, эфиопы, индийцы, египтяне — бесконечная процессия народов, застывшая в сером известняке, поднимается по парадной лестнице дворца Ападана. Они шли сюда, к подножию трона персидского царя, со всех концов известного тогда мира. Сегодня по этим ступеням поднимаются лишь туристы и археологи. Но камни помнят. И если история какой-либо страны заслуживает названия «эпос», то это история Ирана — земли, которая на протяжении пяти тысячелетий оставалась одним из главных действующих лиц мировой драмы.
Колыбель на плоскогорье
География — это судьба, и судьба Ирана была предопределена его рельефом. Иранское нагорье — гигантская природная крепость, окаймлённая горными хребтами: Загрос на западе, Эльбурс на севере, увенчанный пятитысячником Демавенд — спящим вулканом, героем персидских легенд. Внутри — солёные пустыни Деште-Кевир и Деште-Лут, одни из самых жарких мест на планете, где температура поверхности достигает 70 градусов Цельсия.
Казалось бы, негостеприимная земля. Но именно здесь, на стыке Месопотамии и Центральной Азии, человеческая цивилизация сделала одни из первых своих шагов.
Уже в четвёртом тысячелетии до нашей эры на юго-западе современного Ирана расцвела цивилизация Элама с центром в городе Сузы — поселении, которое оставалось обитаемым почти шесть тысяч лет. Эламиты создали собственную письменность, вели войны и торговлю с шумерскими городами-государствами и оставили после себя загадочный зиккурат Чогха-Занбиль — ступенчатую башню из миллионов обожжённых кирпичей, которая и сегодня возвышается над равниной Хузестана, пережив империи, потопы и забвение.
А на севере, в это же время, у подножия гор зарождалось нечто не менее важное: система подземных каналов — канатов, позволявшая доставлять воду с гор в засушливые долины на десятки километров. Эта технология, требовавшая поразительной инженерной точности, превратила пустыню в сад — и работает до сих пор. ЮНЕСКО включила персидские канаты в список Всемирного наследия: некоторым из действующих каналов более двух с половиной тысяч лет.
Приход ариев
Во втором тысячелетии до нашей эры с севера, из евразийских степей, на плоскогорье пришли индоевропейские племена, называвшие себя «арья» — «благородные». От этого самоназвания происходит и само слово «Иран» — «страна ариев». Среди пришельцев выделились два народа, которым предстояло изменить историю: мидийцы и персы.
Именно в эту эпоху — точные даты остаются предметом научных споров, оценки расходятся от 1500 до 1000 года до нашей эры — где-то на востоке иранского мира жил человек по имени Заратустра. Пророк, чьё учение стало одной из первых в истории религий с выраженной этической системой: космическая борьба добра и зла, свобода человеческого выбора, ответственность за свои поступки, посмертное воздаяние. Зороастризм на тысячелетия стал духовным стержнем иранской цивилизации, а его идеи — концепция рая и ада, мессианство, последний суд — по мнению многих исследователей, оказали глубокое влияние на иудаизм, христианство и ислам.
Огонь в зороастрийских храмах не гаснет и поныне. В городе Йезд, на краю пустыни, хранится пламя, которое, по преданию, непрерывно горит более полутора тысяч лет.
Империя, изменившая всё
В 550 году до нашей эры персидский царь Кир II, вошедший в историю как Кир Великий, сверг мидийского владыку и начал серию завоеваний, беспрецедентных по масштабу. За тридцать лет персы подчинили Лидию с её легендарным богачом царём Крёзом, Вавилон, Восточное Средиземноморье и земли до границ Индии. Возникла первая в истории человечества мировая империя — держава Ахеменидов, простиравшаяся от Балкан до Инда и от Кавказа до Нубии. В ней проживало, по оценкам историков, до 44 процентов всего населения планеты — ни одна империя с тех пор не достигала такой доли.
Но поразительны не сами завоевания — поразительно то, как персы управляли завоёванным.
Взяв Вавилон в 539 году до нашей эры, Кир не разрушил город и не обратил его жителей в рабство. Он освободил народы, депортированные вавилонскими царями, — включая иудеев, которым позволил вернуться в Иерусалим и восстановить Храм. Глиняный цилиндр Кира, найденный археологами в 1879 году и хранящийся ныне в Британском музее, декларирует принципы, которые некоторые исследователи называют первым в истории документом о правах человека: свободу вероисповедания, запрет на принудительный труд, уважение к традициям покорённых народов. Историки спорят о степени идеализации этого документа, но сам факт остаётся фактом: Ахемениды строили империю не только на страхе, но и на терпимости.
Дарий I довёл имперскую машину до совершенства. Держава была разделена на сатрапии — провинции с чётко определёнными налогами. Была введена единая золотая монета — дарик. Построена Царская дорога длиной почти 2700 километров — от Сузы до Сард, — по которой конные гонцы доставляли послания за неделю: древний прообраз почтовой службы. Греческий историк Геродот писал об этих курьерах с восхищением: «Ни снег, ни дождь, ни жара, ни ночная тьма не могут помешать им».
И был построен Персеполь — церемониальная столица, чудо древней архитектуры, куда в день весеннего равноденствия — Навруза — стекались посольства всех народов империи.
Столкновение с Западом
Греко-персидские войны V века до нашей эры — Марафон, Фермопилы, Саламин — стали для европейской культуры мифом-основанием, историей о том, как маленькая свободная Греция выстояла против восточного колосса. Но у этой медали есть и другая сторона, о которой западные учебники говорят реже: для гигантской Персидской империи войны на далёкой западной окраине были периферийным эпизодом. Империя простояла после них ещё полтора века — богатая, могущественная, космополитичная.
Её конец пришёл с другой стороны. В 334 году до нашей эры двадцатидвухлетний македонский царь Александр переправился через Геллеспонт. За четыре года он сокрушил державу Ахеменидов, а в 330 году до нашей эры Персеполь был сожжён — по одной версии, в пьяном угаре после пира, по другой — как акт мести за сожжённые Афины. Обугленные балки, найденные археологами между каменными колоннами, молчаливо свидетельствуют: пожар был.
Но произошло то, что случалось в иранской истории снова и снова: завоеватель был покорён завоёванными. Александр женился на бактрийской княжне Роксане, устроил массовую свадьбу своих военачальников с персидскими аристократками, перенял персидский придворный церемониал. Иран проиграл войну — и начал выигрывать мир.
Парфянские стрелки и сасанидское возрождение
После смерти Александра и распада державы Селевкидов на иранскую сцену вышли парфяне — народ конных лучников, чья тактика «парфянского выстрела» (обстрел противника на полном скаку, обернувшись назад) вошла в поговорку. Почти пять веков Парфия была великой державой Востока и главным соперником Рима. В 53 году до нашей эры при Каррах парфяне наголову разгромили армию римского триумвира Красса — одно из самых унизительных поражений в римской истории.
А в 224 году нашей эры власть взяла династия Сасанидов — и началась эпоха, которую иранцы считают золотым веком доисламской цивилизации. Сасанидский Иран был сверхдержавой в полном смысле слова: централизованное государство, государственная религия — зороастризм, — развитая бюрократия, шёлковый путь, приносивший баснословные богатства. Царь Шапур I пленил римского императора Валериана — событие, увековеченное в скальных рельефах Накше-Рустама, где римский владыка преклоняет колени перед персидским шахиншахом — «царём царей».
В сасидскую эпоху была основана академия Гундишапур — центр учёности, где встречались греческая философия, индийская математика и персидская медицина. Именно здесь, по мнению историков науки, зародилась традиция, которая позже расцвела в исламском золотом веке.
Ислам и персидское возрождение
В VII веке истощённая войнами с Византией сасанидская держава столкнулась с силой, которую недооценила: арабскими армиями, объединёнными новой религией. Битвы при Кадисии (636 год) и Нехавенде (642 год) решили судьбу империи. Последний шахиншах Йездигерд III погиб в бегстве, по преданию — от руки мельника, польстившегося на его одежды.
Иран стал частью халифата. Но и здесь повторился вечный иранский сюжет: политическое поражение обернулось культурной экспансией. Персы не растворились в арабском мире — они его преобразили. Персидские администраторы управляли халифатом, персидские учёные наполняли Дом мудрости в Багдаде, персидские зодчие строили мечети, чьи купола наследовали сасидским дворцам.
Список имён говорит сам за себя. Аль-Хорезми, от имени которого произошло слово «алгоритм», а от названия его труда — «алгебра». Ибн Сина — Авиценна, — чей «Канон врачебной науки» был главным медицинским учебником Европы шесть столетий. Омар Хайям — математик, астроном и поэт, чей календарь был точнее григорианского. Аль-Бируни, измеривший радиус Земли с ошибкой менее одного процента. Ар-Рази, первым описавший оспу и корь.
А в X веке поэт Фирдоуси завершил труд всей жизни — «Шахнаме», «Книгу царей», эпос в пятьдесят тысяч двустиший, спасший персидский язык. В эпоху, когда арабский стал языком религии, науки и власти, Фирдоуси написал национальный эпос на фарси — и язык выжил. «Я воздвиг из поэзии высокий дворец, которому не страшны ни ветер, ни дождь», — писал он. Прошла тысяча лет. Дворец стоит: современный иранец читает Фирдоуси почти без словаря.
Нашествия и расцветы
XI–XIII века принесли новые волны завоевателей: тюрок-сельджуков, а затем — катастрофу, память о которой жива до сих пор. В 1219 году на Иран обрушились монголы Чингисхана. Города, отказавшиеся сдаться, стирались с лица земли; по оценкам средневековых хронистов — возможно, преувеличенным, но красноречивым, — в Нишапуре и Мерве погибли сотни тысяч человек. Ирригационные системы, создававшиеся тысячелетиями, были разрушены; некоторые регионы не восстановили численность населения до XX века.
И всё же — снова тот же сюжет. Внуки завоевателей, ильханы, приняли ислам, окружили себя персидскими визирями и стали покровителями персидской культуры. Именно в послемонгольскую эпоху творили величайшие поэты: Руми, чьи мистические стихи сегодня входят в списки бестселлеров по всему миру; Саади, чьи строки о единстве человечества украшают здание ООН; Хафиз из Шираза, сборник которого и сейчас лежит в иранских домах рядом с Кораном — по нему гадают, ему доверяют сокровенное.
В начале XVI века династия Сефевидов объединила страну и совершила шаг, определивший её лицо до наших дней: шиитский ислам стал государственной религией, отделив Иран от суннитского окружения. А шах Аббас I превратил Исфахан в одну из жемчужин мировой архитектуры. Площадь Накше-Джахан — «Образ мира» — до сих пор остаётся одной из крупнейших городских площадей планеты, окружённой бирюзовыми куполами мечетей, дворцами и километрами крытых базаров. Современники сложили поговорку: «Исфахан — несф-е джахан» — «Исфахан — половина мира».
Долгий XIX век и нефть
К XIX веку некогда великая держава оказалась зажата между двумя империями — Российской и Британской, — превратившись в арену «Большой игры». Каджарские шахи теряли территории и раздавали концессии иностранцам. Но иранское общество не было пассивным: в 1905–1911 годах страну охватила Конституционная революция — одно из первых конституционных движений в Азии. Иран получил парламент — меджлис — и основной закон.
А в 1908 году на юго-западе страны произошло событие, изменившее всё: британские геологи нашли нефть. Первое крупное месторождение Ближнего Востока. С этого момента история Ирана оказалась намертво связана с геополитикой углеводородов.
В 1925 году офицер Реза-хан основал династию Пехлеви и начал форсированную модернизацию по образцу соседней Турции: железные дороги, светские школы, запрет хиджаба. Его сын, Мохаммед Реза, продолжил вестернизацию. Но в 1951 году премьер-министр Мохаммед Мосаддык национализировал нефтяную промышленность, бросив вызов Британии, — и в 1953 году был свергнут в результате переворота, организованного при участии ЦРУ и британской разведки. Этот эпизод, документы о котором были рассекречены лишь десятилетия спустя, оставил в иранском национальном сознании глубокий след недоверия к Западу.
Революция и современность
К концу 1970-х нарастающее недовольство — экономическое неравенство, политические репрессии тайной полиции САВАК, стремительная вестернизация, отвергаемая традиционным обществом, — слилось в революционную волну. В 1979 году монархия, просуществовавшая в Иране две с половиной тысячи лет, пала. К власти пришёл аятолла Хомейни; Иран стал Исламской Республикой — уникальным государственным экспериментом, соединившим республиканские институты с верховенством шиитского духовенства.
Последовавшие десятилетия были драматичными: захват американского посольства и разрыв с США, восьмилетняя опустошительная война с Ираком (1980–1988), унёсшая сотни тысяч жизней, санкции, международная изоляция, споры вокруг ядерной программы, внутренние протесты и социальные трансформации.
Но за заголовками новостей скрывается другая реальность. Современный Иран — страна с населением около 90 миллионов человек, из которых большинство родились после революции. Страна с одним из самых высоких в регионе уровней высшего образования, где женщины составляют более половины студентов университетов. Страна с яркой кинематографией, завоёвывающей «Оскары» и призы Канн, с молодёжной культурой, кипящей в кофейнях Тегерана, с одной из старейших в мире непрерывных литературных традиций.
Земля, которая помнит
В Иране находятся 28 объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО — от Персеполя и Чогха-Занбиля до персидских садов и гидравлической системы Шуштара, которую сама ЮНЕСКО назвала «шедевром творческого гения». Здесь до сих пор говорят на языке, на котором Фирдоуси писал тысячу лет назад. Здесь празднуют Навруз — праздник, переживший все империи и религии, весенний Новый год, отмечаемый уже более трёх тысячелетий.
Стоя на террасе Персеполя, невозможно не думать о поразительной непрерывности этой цивилизации. Эламиты и Ахемениды, Александр и парфяне, арабы и монголы, Сефевиды и Пехлеви — волны истории накатывали на это плоскогорье снова и снова. Империи возникали и рушились. Завоеватели приходили и растворялись. Религии сменяли друг друга.
Но Иран оставался Ираном.
Возможно, секрет — в том самом свойстве, которое проявлялось на каждом витке этой пятитысячелетней спирали: способности проигрывать битвы, но выигрывать время. Принимать чужое — и делать его своим. Терять государственность — и сохранять идентичность, укрытую в языке, в поэзии, в садах, в ритуалах, в памяти.
«Мы не изучаем историю, — сказал однажды тегеранский археолог, глядя на закат над руинами. — Мы в ней живём. Разница существенная».
Солнце садилось за горы Загроса — те самые горы, из-за которых когда-то пришли персы Кира. Камни Персеполя медленно остывали, отдавая накопленное за день тепло. Как делали это вчера. Как делали две с половиной тысячи лет.
Как будут делать завтра.
Мозаика народов
За словом «иранец» скрывается целая вселенная: десятки народов, языков и укладов жизни — от кочевников, дважды в год пересекающих горы Загрос со своими стадами, до рыбаков Каспия и жителей глинобитных городов у кромки пустыни.
Рассвет в горах Загрос. Узкая тропа над пропастью, и по ней идёт нескончаемый поток: тысячи овец и коз, ослы, гружённые шатрами и медными котлами, женщины в многослойных ярких юбках с младенцами за спиной, мужчины в круглых войлочных шапках, подгоняющие отару свистом и окриками. Семья бахтиарских кочевников совершает сезонную перекочёвку с зимних пастбищ Хузестана на летние луга Центрального нагорья. Путь займёт недели. Придётся переправляться через ледяные реки, преодолевать перевалы на высоте под три тысячи метров, терять животных на осыпях. Их предки проходили этим маршрутом задолго до того, как появились слова «Иран» и «Персия». И глядя на эту почти библейскую процессию, понимаешь главное: Иран — это не один народ. Это симфония народов, звучащая на плоскогорье уже несколько тысячелетий.
Официально в стране проживает около 90 миллионов человек. Но за этой цифрой — персы и азербайджанцы, курды и луры, белуджи и туркмены, арабы и армяне, ассирийцы, грузины, гилянцы, мазендеранцы, кашкайцы, талыши, евреи, зороастрийцы, мандеи. Каждый народ со своим языком или диалектом, своей музыкой, своей кухней, своим способом смотреть на мир. Но все вместе — они иранцы.
Примечание: образы созданы ИИ, но на основе реальных фото и описаний из открытых источников
Персы: хребет цивилизации
Персы составляют, по разным оценкам, от половины до двух третей населения страны — точные цифры являются предметом споров, поскольку официальная перепись не фиксирует этническую принадлежность. Их язык, фарси, государственный язык Ирана, язык Фирдоуси и Хафиза, на котором говорят все народы страны. Но и сами персы далеко не однородны. Житель Исфахана с его певучим, узнаваемым на слух выговором, ширазец, чей город веками ассоциировался с поэзией, вином и садами, мешхедец из священного города у туркменской границы, йездец, чьи предки строили ветряные башни-бадгиры и подземные каналы на краю пустыни. Все они персы, но каждый несёт свою локальную идентичность с гордостью, отточенной столетиями соперничества городов.
Особая группа — жители Йезда и Кермана, среди которых сохраняются общины зороастрийцев: потомков тех, кто после арабского завоевания не принял ислам и четырнадцать веков хранил веру Заратустры. Их около 25 тысяч — это капля в море, но капля драгоценная. В их храмах горит неугасимый огонь, а их «башни молчания» — дахмы, где по древнему обычаю оставляли тела умерших, до сих пор стоят на холмах над Йездом, безмолвные свидетели старейшей живой религиозной традиции Ирана.
Азербайджанцы: тюркское сердце севера
Северо-запад Ирана говорит по-тюркски. Иранские азербайджанцы — крупнейшее меньшинство страны: по разным оценкам, от 15 до 20 с лишним миллионов человек, то есть больше, чем население соседней Азербайджанской Республики. Их столица, Тебриз, город с драматической историей: бывшая резиденция монгольских ильханов и сефевидских шахов, ворота на пути в Турцию и Европу, центр Конституционной революции начала XX века. Тебризский крытый базар — крупнейший в мире, объект Всемирного наследия ЮНЕСКО уже тысячу лет остаётся торговым сердцем региона. Здесь, в лабиринте кирпичных сводов, торгуют коврами, за которыми охотятся коллекционеры всего мира: тебризская школа ковроткачества считается одной из вершин этого искусства. Азербайджанцы глубоко интегрированы в иранское общество — настолько, что сам верховный лидер Ирана аятолла Хаменеи имеет азербайджанские корни. При этом они бережно хранят свой язык — азербайджанский тюркский, — свою ашугскую музыкальную традицию и своё крепкое купеческое самосознание.
Курды: народ гор
«У курдов нет друзей, кроме гор» — гласит знаменитая поговорка. Горы Загрос на западе Ирана — часть большого Курдистана, разделённого границами четырёх государств. В Иране живёт, по оценкам, от 8 до 10 миллионов курдов — в провинциях Курдистан, Керманшах, Западный Азербайджан и Илам.
Курды — иранский народ в лингвистическом смысле: их язык родствен персидскому, а сами они считают себя потомками мидийцев, создателей первой иранской империи. Курдская культура — это эпические сказания дангбежей, певцов-сказителей, передающих из поколения в поколение многочасовые поэмы; это яркие женские наряды, расшитые блёстками и золотой нитью, стоящие в вызывающем контрасте с суровостью гор; это танцы, где десятки людей, сцепившись мизинцами, движутся единой волной. Город Керманшах хранит скальные рельефы сасанидских царей, а неподалёку, в Бисотуне, на отвесной скале высечена знаменитая надпись Дария I на трёх языках — «Розеттский камень» клинописи. Курды живут среди памятников, созданных, как они убеждены, их предками. Здесь же, в западных горах, живут и езиды, и приверженцы ярсанизма — Ахл-е Хакк, «Людей Истины», — древних синкретических вероучений, в которых исследователи находят отголоски доисламских иранских религий. Их священная музыка, исполняемая на лютне тамбур, включена в сокровищницу мировой музыкальной культуры.
Луры и бахтиары: хозяева Загроса
К югу от курдов, вдоль хребтов Загроса, живут луры — народ, чьё имя носят провинции Лурестан и Кохгилуйе-и-Бойерахмед. Лурский язык близок к персидскому, а сами луры считаются одним из древнейших народов плоскогорья: бронзовые изделия Лурестана, датируемые первым тысячелетием до нашей эры, загадочные, изысканные, украшенные фигурами зверей и духов, украшают витрины Лувра и Метрополитен-музея. Бахтиары являются самой знаменитой ветвью лурского мира и, возможно, самые известные кочевники Ирана. Ещё столетие назад бахтиарские ханы были политической силой национального масштаба: их конница решала судьбу Конституционной революции, а нефтяные месторождения, найденные на их землях, изменили историю всего Ближнего Востока. Документальный фильм «Трава» 1925 года, снятый будущими создателями «Кинг-Конга», запечатлел бахтиарскую перекочёвку, когда 50 тысяч человек и полмиллиона животных, форсирующих реку Карун на надутых козьих шкурах, стал классикой мирового кино. Сегодня большинство бахтиаров осело в городах. Но десятки тысяч семей по-прежнему совершают кучь дважды в год. Но теперь порой с грузовиками вместо ослов, с мобильными телефонами в карманах войлочных накидок. Традиция сгибается под напором современности. Но не ломается.
Кашкайцы: тюркские кочевники юга
Вокруг Шираза, на просторах провинции Фарс, исторической родины персидской государственности, кочуют кашкайцы, тюркоязычная конфедерация племён, пришедшая на юг Ирана, как полагают, в эпоху монгольских нашествий. Кашкайская перекочёвка считается одним из великих зрелищ Ирана: путь между зимними пастбищами у Персидского залива и летними лугами Загроса составляет до пятисот километров. А кашкайские ковры — гилимы и ворсовые ковры с геометрическими узорами, вытканные женщинами по памяти, без эскизов, ценятся знатоками именно за свободу и живость рисунка: ни один узор не повторяется, потому что каждый ковёр — это импровизация, сотканная под открытым небом. У кашкайцев есть поговорка: «Наш дом чёрный шатёр, наша крыша небо». Шатры из козьей шерсти, которые не промокают под дождём и дышат в жару, та же технология, что у бахтиаров, у белуджей, у кочевников всего Ближнего Востока. Технология, отшлифованная тысячелетиями до совершенства, которому позавидовали бы современные производители туристического снаряжения.
Туркмены: степь на краю империи
На северо-востоке, где иранское плоскогорье спускается в закаспийские степи, живут около полутора миллионов туркменов, потомков кочевников Великой степи. Их земля — Туркменская Сахра, равнина к востоку от Каспия, где пасутся знаменитые ахалтекинские кони, «небесные скакуны», чья золотистая шерсть отливает металлом на солнце. Туркмены — сунниты в шиитской стране, степняки в стране гор и пустынь, наследники Огуз-хана в стране Кира Великого. Их идентичность воплощается в конях, в коврах с узнаваемым узором «гёль», в высоких папахах-тельпеках, в музыке двухструнного дутара. Каждую весну на ипподромах Гонбеде-Кавуса, города, над которым возвышается кирпичная башня-гробница XI века, шедевр мировой архитектуры, проходят скачки, на которые съезжается вся Туркменская Сахра.
Арабы Хузестана: у истоков цивилизации
Юго-западню провинцию Хузестан можно назвать землей парадоксов. Здесь, у слияния рек Каруна и Шатт-эль-Араба, лежала древняя Сузиана, сердце Элама. Здесь качают большую часть иранской нефти. И здесь живут несколько миллионов иранских арабов, чьи предки веками возделывали финиковые пальмы и разводили буйволов в болотистых поймах. Арабы Хузестана являются частью большого мира болотных и речных арабов Южной Месопотамии: те же тростниковые дома-мудифы, те же длинные лодки, та же культура, выросшая из воды и глины. Восьмилетняя ирано-иракская война прокатилась по этой земле катком, разрушив города и осушив болота, но жизнь вернулась: в Ахвазе снова шумят базары, а на реке Карун, единственной судоходной реке Ирана, снова рыбачат лодки.
Белуджи: люди великой пустыни
Юго-восток Ирана, провинция Систан и Белуджистан, это край света в самом буквальном смысле: выжженные солнцем горы, пыльные бури, оазисы, финиковые пальмы и одни из самых суровых условий жизни в стране. Здесь живут белуджи — народ, чьи земли, как и у курдов, разделены границами трёх государств: Ирана, Пакистана и Афганистана. Белуджи — сунниты, говорящие на западноиранском языке, хранящие племенную структуру и кодекс чести, а также поразительное искусство вышивки: белуджские женские платья, расшитые геометрическими узорами шёлком по хлопку, — это месяцы кропотливой работы и семейные реликвии, передаваемые по наследству. А в систанских деревнях до сих пор рассказывают сказания о богатыре Рустаме — герое «Шахнаме», уроженце здешних мест: эпос, записанный Фирдоуси тысячу лет назад, живёт здесь как устная традиция.
Народы Каспия: другой Иран
Перевалите через хребет Эльбурс с юга на север и вы попадёте в другую страну. Вместо пустынь будут влажные субтропики: рисовые поля, чайные плантации, буковые леса, дожди, туманы. Это Гилян и Мазендеран, каспийское побережье, и живут здесь гилянцы и мазендеранцы — иранские народы со своими языками, которые лингвисты считают самостоятельными, а не диалектами фарси. Каспийский север всегда был особым миром. Сюда с трудом дотягивались завоеватели: арабские армии, легко прокатившиеся по плоскогорью, десятилетиями не могли пробиться сквозь горные леса. Здесь женщины традиционно работали наравне с мужчинами на рисовых полях и пользовались заметной свободой. Здесь едят иначе: рыбу, чеснок, гранаты, оливки, зелень в количествах, поражающих даже других иранцев, и говорят с интонацией, которую пересмешники из Тегерана немедленно узнают. А в горах Талыша, у азербайджанской границы, живут талыши — ещё один древний иранский народ, потомки, как считают некоторые исследователи, доисторического населения Прикаспия.
Армяне, ассирийцы, евреи, мандеи: древние общины
Иран является мусульманской страной, но его религиозная карта сложнее, чем кажется. Армяне живут на иранской земле веками, но нынешняя община восходит в основном к началу XVII века, когда шах Аббас I переселил десятки тысяч армян из Джульфы в свою новую столицу. Для них был построен целый район Исфахана — Новая Джульфа, — существующий до сих пор: с собором Ванк, чьи интерьеры покрыты фресками, соединяющими персидскую орнаментику с христианской иконографией, с армянскими школами, кафе и клубами. Армяне — признанное конституцией религиозное меньшинство с гарантированными местами в парламенте; их вклад в иранскую культуру — от музыки до спорта и кинематографа — несоразмерно велик для общины, насчитывающей несколько десятков тысяч человек.
Ассирийцы — потомки древнейшего христианского населения Ближнего Востока — живут в основном в Тегеране и вокруг озера Урмия, сохраняя новоарамейский язык — наследника языка, на котором говорили в Месопотамии тысячелетия назад.
Иранские евреи — одна из старейших еврейских общин мира: её история началась с вавилонского пленения и указа Кира Великого, то есть двадцать шесть веков назад. В Хамадане почитается гробница Эсфири и Мардохея, героев библейской книги. Община, значительно уменьшившаяся после 1979 года, остаётся крупнейшей на Ближнем Востоке за пределами Израиля — и, как и армяне с ассирийцами, имеет гарантированное место в иранском парламенте.
И наконец, мандеи — последние гностики планеты, крошечная община на берегах Каруна, чья религия, восходящая к первым векам нашей эры, почитает Иоанна Крестителя и требует совершать обряды в проточной воде. Их осталось несколько тысяч. Их язык — диалект арамейского. Их существование считается чудом исторической выживаемости.
Единство в многообразии
Как всё это держится вместе? Вопрос не праздный. XX век показал, как легко многонациональные государства распадаются по этническим швам. Иран пережил две мировые войны, оккупации, революции, восьмилетнюю войну с Ираком — и его человеческая мозаика не рассыпалась. Исследователи называют разные причины. Древность самой идеи Ирана — «Ираншахра», страны, которая старше любого из живущих в ней народов. Персидский язык — не орудие ассимиляции, а общий культурный код: азербайджанец Шахрияр писал стихи на двух языках, и оба народа считают его своим. Шиитская религиозная общность, связывающая персов, азербайджанцев и лурские племена. Вековые связи базара, паломничества, перекочёвок, смешанных браков.Иранцы как персидский ковёр, сотни цветов, тысячи узлов. Каждый узел — сам по себе. Разрежьте ковёр на нити — и получите груду шерсти. Но пока узлы держатся друг за друга — это ковёр. И этот ковер соткан из множества народов и народностей. Узлы держатся друг за друга.
Дикая красота между двумя морями
Самая горячая точка на поверхности планеты и склоны, где снег лежит до июля. Леса старше ледникового периода и пустыни, похожие на Марс. Последнее убежище азиатского гепарда и острова, раскрашенные всеми оттенками красного. Природа Ирана — одна из самых недооценённых сокровищниц Земли.
Страна размером с Западную Европу, зажатая между двумя морями — Каспийским на севере и Персидским заливом на юге, — вздыбленная двумя великими горными системами и вмещающая практически все климатические зоны планеты. Здесь есть субтропические леса и мангровые заросли, четырёхтысячники и коралловые рифы, солёные озёра цвета фламинго и оазисы, где зреют финики. Биологи называют Иран одним из главных перекрёстков биоразнообразия Евразии. Путешественники, которым повезло увидеть эту землю, называют её проще: одним из последних великих секретов планеты.
Демавенд: спящий великан
Начнём с вершины. Демавенд, 5610 метров, высочайшая точка Ирана и высочайший вулкан Азии. Почти идеальный конус, увенчанный вечными снегами, поднимается над хребтом Эльбурс так внезапно и так высоко, что в ясный день его видно из Тегерана — призрачный белый треугольник, парящий над смогом и суетой. Для иранцев Демавенд то же, что Фудзи для японцев: не просто гора, а национальный символ, вплетённый в мифологию. Согласно «Шахнаме», именно в недрах Демавенда герой Ферейдун заточил тирана Заххака и гора держит зло в своих каменных объятиях до конца времён. Вулкан формально не потух, он просто спит. Фумаролы у вершины до сих пор выдыхают серные пары, а горячие источники у подножия, в долине Лар, напоминают: под снежной шапкой бьётся огненное сердце. Каждое лето сотни альпинистов поднимаются по южному маршруту к вершине. Технически восхождение несложное, но высота есть высота: последние сотни метров, среди жёлтых серных полей, даются тяжело. Зато награда несравнима ни с чем, ведь на рассвете тень Демавенда ложится на облака идеальным треугольником, а под ногами
Гирканские леса: чаща старше мамонтов
Лес, которому 25 миллионов лет. Гирканские леса, протянувшиеся зелёной лентой вдоль каспийского побережья, реликт третичного периода, живой осколок тех лесов, что покрывали Северную Евразию до ледниковых эпох. Ледники, стёршие эти чащи с лица Европы, не дотянулись сюда: хребет Эльбурс встал стеной, и в его влажной северной тени древний лес пережил все катастрофы кайнозоя. В 2019 году ЮНЕСКО внесла гирканские леса в список Всемирного природного наследия. Войти в этот лес — словно открыть дверь в дочеловеческую эпоху. Буки, обвитые плющом, поднимаются на сорокаметровую высоту. Стволы каштанолистных дубов, эндемиков, не встречающихся больше нигде, достигают таких обхватов, что их не обнять и втроём. Железное дерево, парротия персидская, чья древесина тонет в воде, сплетается ветвями с соседними деревьями, образуя непроходимые живые стены. Осенью этот лес вспыхивает такими красками — багрянец парротии, золото буков, медь дубов, — что склоны Эльбурса выглядят объятыми холодным пожаром. В этих чащах до сих пор бродит персидский леопард — крупнейший подвид леопарда на планете, гривастый призрак, которого даже учёные с фотоловушками видят нечасто. Ещё столетие назад здесь водился и каспийский тигр, увы, его история закончилась в XX веке. Леопард остался последним большим стражем древнего леса.
Деште-Лут: жарче не бывает
А теперь переместимся на другой полюс иранской природы. Пустыня Лут на юго-востоке страны — официально самое горячее место на поверхности Земли. Спутники NASA неоднократно фиксировали здесь температуру поверхности 70,7 градуса Цельсия — абсолютный планетарный рекорд. В сердце Лута есть зоны, где не выживают даже бактерии: стерильная земля, безжизненная в буквальном, лабораторном смысле слова.
На северо-западе Лута ветер за тысячелетия выточил калуты — целый город из песчаника, гряды-небоскрёбы высотой с двадцатиэтажный дом, вытянутые параллельными улицами на десятки километров. На закате, когда низкое солнце заливает эти лабиринты янтарным светом, а тени наливаются фиолетовым, пейзаж перестаёт быть земным. На востоке пустыни поднимаются песчаные дюны высотой до 470 метров — одни из высочайших на планете. А по ночам небо над Лутом раскрывается такой звёздной бездной, какую в XXI веке можно увидеть лишь в нескольких местах Земли: ни единого огня на сотни километров. В 2016 году Лут стал первым иранским объектом Всемирного природного наследия ЮНЕСКО.
Бадаб-е Сурт: каменные террасы цвета заката
В горах Мазендерана, вдали от больших дорог, склон холма спускается ступенями, будто вылепленными гигантским кондитером из карамели и крема. Это Бадаб-е Сурт, травертиновые террасы, созданные двумя минеральными источниками за тысячи лет. Вода, насыщенная карбонатами и оксидами железа, стекая по склону, век за веком осаждала минералы и выстроила каскад из ванн-чаш с зеркальной водой. Железо окрасило камень в оранжевый, ржавый, розовый, медовый; на рассвете, когда чаши отражают светлеющее небо, террасы горят, как расплавленный металл. Иранский ответ турецкому Памуккале, но только без толп, без отелей и без верёвочных ограждений: тишина, ветер и звон капель по камню.
Ормуз: остров, где земля радужная
В Ормузском проливе, у самого горлышка Персидского залива, лежит маленький остров, который выглядит так, словно его раскрашивал ребёнок, дорвавшийся до всех красок сразу. Ормуз считается геологическим феноменом: соляной купол, вытолкнувший на поверхность породы с невероятной концентрацией минералов и вулканических примесей. В результате получился ландшафт из семидесяти с лишним оттенков: горы в красную, охряную, серебристую, золотую, фиолетовую полоску; долины, сверкающие кристаллами соли; и знаменитый Красный пляж, где багровая от оксида железа земля встречается с бирюзовым морем, и прибой в это невозможно поверить, пока не увидишь — окрашивается в алый, словно волны подкрашены вином. Красная земля настолько насыщена пигментом, что её веками использовали как краску и даже как специю: местная рыбная паста сурах с красной глиной, вероятно, единственное в мире блюдо, в состав которого официально входит грунт. А островитяне превратили свою разноцветную землю в искусство: на пляжах Ормуза создают гигантские картины из десятков сортов местного песка. Соседний остров Кешм, крупнейший в Персидском заливе, не менее удивителен: там находится Долина звёзд, лабиринт эрозионных каньонов, по местным поверьям выбитых в земле упавшей звездой, и Намакдан, одна из длиннейших соляных пещер мира, шестикилометровая галерея, где со сводов свисают соляные сталактиты, а стены сверкают кристаллами, как внутренность жеоды.
Мангры Персидского залива: лес, растущий из моря
Между Кешмом и материком расстилается ещё одно чудо — леса Хара: мангровые заросли авиценнии, дерева, названного в честь великого персидского врача Ибн Сины. Дважды в сутки прилив затапливает этот лес почти по кроны, и тогда по зелёным коридорам между деревьями можно плыть на лодке, а отлив обнажает лабиринт корней-дыхалец, торчащих из ила, словно тысячи перископов. Мангры Хара можно назвать родильным домом всего северного залива: здесь нагуливается молодь рыб и креветок, здесь зимуют десятки тысяч перелётных птиц — цапли, фламинго, пеликаны, крабоядные кулики. Биосферный резерват ЮНЕСКО, один из самых северных мангровых лесов планеты и одно из самых медитативных мест Ирана: тишина, зелёная вода, белая цапля на фоне красных гор Ормуза.
Урмия: море цвета фламинго
На северо-западе страны, между Тебризом и курдскими горами, лежит озеро Урмия, когда-то это было второе по величине солёное озеро мира после Большого Солёного озера Юты. Его историю можно назвать драмой: за десятилетия засух и разбора рек на орошение озеро потеряло большую часть воды, и мир заговорил о «втором Арале». Но дождливые годы и программы спасения последних лет вернули Урмии часть акватории и часть надежды. Когда озеро наполняется, происходит волшебство: галобактерии и микроводоросли окрашивают рассол в розовый, местами в багряно-красный цвет, и Урмия превращается в сюрреалистическое зеркало — розовая вода, белые соляные берега, чёрные скалистые острова. И фламинго. Тысячи фламинго, для которых солёные лагуны Урмии — древняя остановка на великом пролётном пути.
Загрос: хребет длиной в полстраны
Загрос — это не гора, это стихия: полторы тысячи километров параллельных хребтов, складчатая стиральная доска, видимая из космоса, дом дубовых редколесий, кочевых племён и диких предков половины наших продуктов. Мало кто задумывается: именно в предгорьях Загроса человечество впервые одомашнило пшеницу, ячмень, чечевицу, коз и овец. Дикие родичи всех этих видов до сих пор растут и пасутся на здешних склонах — Загрос был и остаётся генетической кладовой земледельческой цивилизации. Весной Загрос неузнаваем: склоны, зимой засыпанные снегом, взрываются цветением. Дикие тюльпаны и маки, целые долины, залитые оранжевым и алым. В горах Дена, высшей точке Загроса, поднимающейся выше 4400 метров, до середины лета лежат снежники, питающие дубовые леса, где бродят бурые медведи, волки и безоаровые козлы с саблевидными рогами. Здесь же, в Загросе, прячется одно из самых эффектных водных чудес Ирана, водопад Маргун: не река, падающая с обрыва, а целая стена высотой семьдесят метров, из которой вода бьёт прямо из скальных трещин сотнями струй, гигантский природный фонтан, окружённый папоротниками и вечной радугой.
Али-Садр: плавание под землёй
Близ Хамадана, в западных горах, скрыто чудо иного рода — пещера Али-Садр, одна из немногих в мире больших водных пещер, по которым можно путешествовать на лодке. Километры подземных каналов с водой такой прозрачности, что лодки словно парят в темноте; своды, унизанные сталактитами; залы, где потолок уходит на сорокаметровую высоту. Чёрная зеркальная вода и абсолютная тишина подземного мира.
Иран привыкли рисовать двумя красками — цвета песка и цвета заголовков. Но у этой земли вся палитра: снег Демавенда и багрянец гирканской осени, розовая вода Урмии и красный прибой Ормуза, звёздная бездна над Лутом и зелёные коридоры мангров. Пять тысяч лет цивилизации — это лишь тонкий культурный слой на этой земле. Под ним находятся 25 миллионов лет гирканского леса. Соляные купола, растущие из юрских глубин. Вулкан, спящий вполглаза. Природа Ирана старше Персии. И, если человек ей позволит, она её переживёт.
Страна, где история высечена в камне
В Иране история — это не раздел в учебнике, а физическая реальность, разлитая в ландшафте: зиккурат старше Рима на две тысячи лет, скальные рельефы, у которых пасутся козы, действующие базары возрастом в тысячелетие, мечети, где молились сорок поколений подряд. Иран — одна из немногих стран мира, где можно проехать пять тысяч лет истории насквозь от глиняных городов Элама до кофеен под сводами сефевидских караван-сараев, не пересекая ни одной границы.
Чогха-Занбиль: пирамида другой цивилизации
Начинать нужно с самого начала — с Хузестана, знойной равнины на юго-западе, где из финиковых рощ и нефтяных полей поднимается сооружение, при виде которого перехватывает дыхание даже у бывалых археологов. Чогха-Занбиль — зиккурат, ступенчатый храм эламской цивилизации, построенный царём Унташ-Напиришей около 1250 года до нашей эры. Три с лишним тысячи лет. Миллионы обожжённых кирпичей. Пятьдесят метров высоты в древности, двадцать пять сегодня, и всё равно это лучше всего сохранившийся зиккурат на планете: его месопотамские собратья, включая знаменитую Вавилонскую башню, давно превратились в оплывшие холмы. На кирпичах кладки через каждые несколько рядов идут строки эламской клинописи. Тысячи кирпичей с посвящением богу Иншушинаку, оттиснутым тридцать два века назад рукой писца, чьё имя история не сохранила. А на глиняном полу одного из переходов археологи нашли отпечаток детской ступни, это ребёнок пробежал по сырой глине, когда храм только строился. Отпечаток закрыт стеклом.
Неподалёку находится город Сузы, помнящий шесть тысяч лет непрерывной жизни: эламские цари и Дарий Великий, библейская Эсфирь и французские археологи, вывезшие отсюда в Лувр стелу с законами Хаммурапи. А в часе езды от него расположен Шуштар, где до сих пор работает система плотин, каналов и водяных мельниц, начатая при Ахеменидах и доведённая до совершенства при Сасанидах: ЮНЕСКО назвала её «шедевром творческого гения», а вода, как и семнадцать веков назад, с грохотом падает из скальных туннелей в изумрудные бассейны.
Персеполь: тронный зал империи
О Персеполе написаны библиотеки, но никакие описания не готовят к тому, что можно увидеть. Парадная лестница с пологими ступенями, Ворота Всех Народов и перед вами разворачивается каменная платформа размером с полторы сотни футбольных полей, уставленная колоннами, порталами, лестницами и рельефами. Тахте-Джамшид , или «Трон Джамшида», строился полтора столетия, начиная с Дария I, около 518 года до нашей эры. Это была не просто столица, это была витрина империи, декорация для главного ритуала державы: торжественного приёма, когда в день весеннего равноденствия сюда стекались делегации всех подвластных народов.
Эти делегации до сих пор здесь. Восточная лестница Ападаны, возможно, самый выразительный барельеф древнего мира: двадцать три народа империи, каждый в своей одежде, со своими дарами. Лидийцы несут золотые браслеты, бактрийцы ведут двугорбых верблюдов, эфиопы — жирафа, арабы — дромадера, скифы в остроконечных шапках — коней. Ни одного одинакового лица. Ни одной сцены насилия: на рельефах Персеполя, в отличие от ассирийских, никто никого не убивает, просто подданные несут дары, стражи стоят в карауле, лев терзает быка лишь в вечном астрономическом символе равноденствия. А выше, на склоне горы, вырублены гробницы царей. И совсем рядом, в нескольких километрах, Накше-Рустам, отвесная скала с четырьмя крестообразными гробницами Ахеменидов и сасанидскими рельефами под ними: римский император Валериан на коленях перед Шапуром I, это сцена, которую персы явно высекали в камне с нескрываемым удовольствием.
В часе езды находится Пасаргады, первая столица империи, и посреди степи простое, почти аскетичное сооружение из известняковых блоков: гробница Кира Великого. По преданию, Александр Македонский, придя сюда, прочёл надпись: «Человек! Я — Кир, сын Камбиса, основавший империю персов. Не завидуй же мне в этой малости земли, покрывающей моё тело» и приказал восстановить разграбленную гробницу.
Бисотун: манифест на скале
К западу, у древней дороги из Вавилона в Экбатаны, стоит скала Бисотун и на ней высечен самый важный «документ» древнего Ирана: рельеф и надпись Дария I. Царь попирает мятежника, перед ним идет вереница пленных самозванцев, а вокруг тысяча двести строк клинописи на трёх языках: древнеперсидском, эламском и аккадском.
Именно эта трёхъязычность сделала Бисотун Розеттским камнем всей месопотамской цивилизации. В 1830-40-х годах британский офицер Генри Роулинсон, рискуя жизнью, копировал надпись, вися на верёвках над пропастью, и расшифровка клинописи открыла человечеству шумеров, аккадцев, Вавилон и Ассирию. Одна скала в иранских горах вернула миру три тысячи лет забытой истории.
Исфахан: половина мира
Если древний Иран — это камень и клинопись, то Иран исламский — это купол и изразец. И столица этого мира — Исфахан. Площадь Накше-Джахан, «Образ мира», одна из самых больших городских площадей планеты: пятьсот шестьдесят метров на сто шестьдесят, целиком построенная в начале XVII века шахом Аббасом I как архитектурный манифест сефевидской державы. На одной её стороне — Шахская мечеть, чей бирюзовый купол считается вершиной персидского зодчества: под его сводом хлопок в ладоши отдаётся семикратным эхом, а миллионы изразцов создают эффект, который описывали все путешественники четырёх веков и не смог передать ни один. На другой — мечеть шейха Лотфоллы, камерная, без минаретов, построенная для женщин шахского двора: её купол меняет цвет в течение дня от кремового до розового, а изразцовый узор внутри сходится к вершине, как хвост павлина, и в определённый час солнечный луч из окна становится этому павлину телом. Рядом находится дворец Али-Капу с музыкальной комнатой, чьи резные своды поглощают эхо, как современная студия звукозаписи. Напротив расположены ворота Кейсарие, вход в исфаханский Большой базар, где торгуют без перерыва четыре столетия. А в стороне стоит Пятничная мечеть, каменная энциклопедия, где тысяча лет иранской архитектуры собрана под одной крышей: от аббасидских кирпичных сводов до сельджукских куполов, которые инженеры до сих пор изучают как образцы математического совершенства. И мосты. Исфахан стоит на реке Заянде, и его мосты, Си-о-се-поль с тридцатью тремя арками, Хаджу с двумя ярусами галерей, строились не просто как переправы, а как места для прогулок, чаепитий и пения: акустика сводов моста Хаджу такова, что вечерами под ними до сих пор собираются люди и поют незнакомые друг с другом, по очереди, старинные песни. Это одна из самых пронзительных традиций Ирана: архитектура, которая четыреста лет спустя всё ещё используется по назначению соединять людей.
Йезд: город из глины и ветра
На краю пустыни Деште-Кевир лежит город, который выглядит так, будто вырос из земли сам, и в известном смысле так оно и есть. Йезд построен из той самой глины, на которой стоит: саманный старый город, крупнейший в мире по площади, целиком внесён в список ЮНЕСКО. Йезд можно назвать примером того, как жить в пустыне красиво. Над плоскими крышами поднимаются бадгиры (ветроловы), элегантные башни, которые ловят малейшее движение воздуха и направляют его вниз, в жилые комнаты и водохранилища: кондиционер, изобретённый за тысячелетия до электричества. Под улицами бегут подземные каналы, несущие горную воду через десятки километров пустыни. А в глубине кварталов прячутся дома с двориками, где журчит вода в лазурных бассейнах и зреют гранаты, весь город устроен как система оазисов, вложенных друг в друга. И даже есть Музей воды. И здесь же горит огонь. В зороастрийском храме Йезда хранится пламя, которое, по преданию общины, поддерживается непрерывно с V века нашей эры, почти полторы тысячи лет. Смотритель подбрасывает в чашу сухие поленья миндаля и абрикоса, как делали его предшественники при Сасанидах, при халифах, при монголах, при всех, кто приходил и уходил.
Шираз: сады и поэты
В Ширазе история принимает самую лирическую форму. Здесь похоронены два величайших поэта Ирана, Хафиз и Саади, и их гробницы являются, возможно, единственными в мире мавзолеями поэтов, работающими как места живого паломничества: к беломраморному надгробию Хафиза приходят вечерами семьи и влюблённые, и это органическая часть иранской жизни. Здесь же стоит мечеть Насир оль-Мольк, прославившаяся на весь мир одним утренним часом: когда солнце проходит сквозь витражи её зимнего зала, молитвенный ковёр вспыхивает всеми цветами калейдоскопа, и каменный зал превращается в интерьер, сотканный из света. Фотографии этого зала обошли планету, но ни одна не передаёт главного: тишины, в которой всё это происходит. А вокруг города раскинулись сады. Персидский сад можно назвать произведением искусства: четырёхчастная планировка чор-баг с пересекающимися водными каналами, придуманная ещё при Ахеменидах, стала прообразом садов от Альгамбры до Тадж-Махала. Ширазский сад Эрам, кашанский сад Фин, йездский Долат-Абад с самым высоким бадгиром Ирана — всё это вариации идеи, которой две с половиной тысячи лет: рай имеет план, и план этот — сад с водой посередине.
Купола, башни, крепости
Иранская глубинка разбрасывается шедеврами с щедростью, которую трудно осознать. В Солтании, посреди степи к западу от Тегерана, стоит мавзолей ильхана Олджейту. Это купол диаметром двадцать пять метров, построенный в начале XIV века: первый в мире большой двухоболочечный купол, прямой инженерный предшественник флорентийского Дуомо и собора Святого Петра. Брунеллески решал во Флоренции задачу, которую персидские зодчие решили за сто лет до него.
В Гонбеде-Кавусе поднимается на пятьдесят три метра кирпичная башня-гробница правителя Кабуса ибн Вушмгира, построенная в 1006 году, десятигранная ракета из обожжённого кирпича, которую историки архитектуры называют одним из совершеннейших сооружений Средневековья: ни изразца, ни украшения — только геометрия, кирпич и тысячелетняя уверенность в себе.
На юго-востоке лежит Бам, крупнейшая глиняная крепость мира, город из самана на Великом шёлковом пути, почти полностью разрушенный землетрясением 2003 года и по кирпичику восстанавливаемый уже двадцать лет: редкий случай, когда реставрация сама стала частью истории памятника.
А в горах Эльбурса, на неприступной скале над долиной, находятся руины Аламута, гнезда легендарного Старца Горы и его ассасинов, крепости, которую взяли только монголы и чья библиотека, по свидетельству хрониста, горела семь дней.
Тегеран: молодая столица древней страны
Тегерану как столице всего два с небольшим века, по иранским меркам, почти дитя. Но и здесь история берёт своё: дворец Голестан, каджарская резиденция с зеркальными залами, где на коронации последнего шаха сверкал Павлиний трон; Национальный музей, где стоит бронзовая статуя парфянского вождя и солевая мумия шахтёра, погибшего в соляной шахте семнадцать веков назад; и сокровищница Национальных драгоценностей в подвале Центрального банка, где хранится розовый алмаз «Дарья-е Нур», «Море света» , и глобус, на котором моря выложены изумрудами, а суша — рубинами.
Возможно, главный секрет иранских древностей заключается в том, что это часть жизни. В других странах памятники отгорожены от жизни — верёвками, билетами, стеклом. В Иране история не кончилась: на тысячелетних базарах торгуют, в сефевидских банях пьют чай, под сасанидскими плотинами шумит вода, у гробницы поэта XIV века назначают свидания, и огонь, зажжённый при царях, которых помнит только камень, всё ещё горит. Здесь прошлое — не музей. Здесь прошлое — сосед.
В последний вечер я отправилась гулять по центру города и дошла до парка с каскадами фонтанов. Везде сидели люди: старики с чётками, студенты с телефонами, семьи с термосами чая. И хотя этот парк и фонтаны созданы совсем недавно, ты понимаешь, что их сохранят (если, конечно, добрые соседи из недружественных стран не разбомбят) и они также станут частью живой истории.
Начало приключений
Необычность путешествия осозналась уже в самолёте. Стюард бизнес класса, извиняясь, сказал, что согласно правилам страны прилёта, алкоголь на борту категорически запрещён. Для меня это не проблема, только как-то непривычно. Я много летала и в арабские страны, но с тем, что уже на борту Аэрофлота действует запрет, столкнулась впервые. Почему-то стало чуть-чуть не по себе и почему-то захотелось домой.
По прилету эти «непривычности» продолжились. Компания, с которой я должна была работать в Тегеране, заказала мне визу, VIP встречу в аэропорту и трансфер. «Платить за визу нужно?» — спросила я заранее. «Нет!» — отвечают. Посмотрели сами на сайте посольства. Платить нужно — 60 евро. Чуть позже пишут партнеры из Ирана — платить нужно 70 евро. Ставки растут. Взяла чуть больше – 85 евро. В аэропорту меня культурно у трапа встречают, проводят в красивую комнатку с портретами аятоллы Хомейни, предлагают чай и печеньки. И тут офицер бодро сообщает: «85 евро». Бурно радуюсь, что так чудесно совпала сумма с моими наличными. Радуюсь рано. Чуть позже сообщают, что компания что-то неправильно оформила и с меня ещё 40 долларов. Карты не берут (нет терминала), снять нельзя (нет банкомата). 2 часа ночи. Велкам ту Иран!
Нашёлся добрый мужчина, который заплатил за меня. Как честная девушка пытаюсь перевести ему деньги на карту. Смс не проходят, телефоны не соединяются (мы пытались обменяться номерами). Теперь еду в машине в отель, ночь, темно, заунывно играет тягучая музыка. Куда еду уже целый час? Зачем еду? Да, водитель ещё спросил меня, не знаю ли адрес отеля, ну, или хотя бы могу показать дорогу туда. Еще сильнее захотелось домой.
Поток впечатлений во время пребывания
- 10 дней пребывания в Иране оказались серьезным испытанием даже для моего опыта путешественницы. Гугл и Фейсбук заблокированы наглухо, со связью проблемы, так что выручал только скайп.
- Я выгляжу теперь как восточная женщина — платок на голове, длинная туника, ручки закрыты, шея прикрыта. И всё это обязательно, и за этим следит полиция. Глянула на себя в зеркало — люди добрые, восточный прикид «в мешочек» мне совсем не идёт.
- С красотой природы пока не получается. Попросила показать красивые места, Мохаммед отвез меня в самый популярный парк на холм, куда 13 млн жителей Тегерана в выходные приходят на пикники. Увидела искусственное озеро (этакая большая лужа), искусственный парк (чахлые деревья и кустарники рядами, пожухлая трава. Все новые микрорайоны из грустных коробочек, но в принципе, окраины практически любого города мира таковы. Затем попросила показать что-нибудь историческое. Увы, Тегеран по иранским меркам новый город, так что много тут не увидишь. Но всё-таки посмотрела снаружи дворец Голестан; несколько залов Национального музея, и, увы, ворота в тюрьму, скрытую в недрах высокого холма.
- После поездки в парк сказала своему водителю Мохаммеду, что парк — это несерьёзные горы, он задумался ненадолго и сказал, что раз так, то поедем «в серьёзные горы». Вот так я попала на трек, и мы поднялись на 2600. Я тихо очумела, ибо подвигов в моей программе не было, но деваться было некуда, заползла. Ну, хоть фитнес программу выполнила и настоящую горную деревню посмотрела и то славно.
- Люди здесь замечательные. Очень тронула пожилая пара, которую мы встретили в горах. Они медленно поднимались по тропе, трогательно держась за руки. Оба невысокие и худенькие. Мужчина спросил у Мохаммеда откуда я (они все спрашивают, иностранцев почти нет, вот им и любопытно). Услышав ответ, дедушка старательно выговорил «Good afternoon. How are you doing?». И он был такой счастливый, что так ловко сказал, а бабушка кивала головой, широко улыбаясь и явно гордясь дедушкой. Это было так мило и трогательно, что мне даже захотелось слёзку уронить. Я рассказала кратенько, как я поживаю, а Мохаммед перевёл. После чего мы разошлись, довольные друг другом.
- А ещё Мохаммед привёз меня в лучшую пекарню в городе, и милые пекари разрешили мне снять и саму печь, и то, как они работают, и угостили своим восхитительным хлебом. Это было нечто волшебное. А если есть этот волшебный ещё и с финиками, которые мы купили в горах, то это совершенно меняет восприятие жизни.
- Очень много красивых людей. Я давно уже, наблюдая за людьми в путешествиях, думала о том, что красивые люди стали так редко встречаться. Даже все ухищрения косметических и текстильных индустрий не спасают ситуацию. А тут красавцы и красавицы на каждом шагу.
- Через 3 дня пребывания осознала, что, выходя в гостинице на завтрак без платка стала ощущать себя практически голой. Так и до хиджаба недолго докатиться. Через неделю пребывания на завтраки выхожу в платке, приветствуя, говорю «салам», по улице хожу, скромно потупив глаза, уступаю мужчинам дорогу.
- Самые сильные эмоции взывали люди. Доброжелательные, любознательные, улыбчивые. Есть стойкое ощущение культуры народа с древней историей. Живётся непросто, это заметно, но при этом все при деле, заняты чем-то, работают усердно и с явным удовольствием. Я сужу по тем людям, с которыми сталкивалась — гид Мохаммед, официанты в моей гостинице, официанты в гостинице, где был тренинг, управляющий, который специально выходил в зал и находился рядом с нами весь обед, чтобы убедиться, что все в порядке, продавцы в магазинах. И ещё радостно было, что к России и русском очень доброе отношение. Стоило узнать человеку, что я из России, тут же радость, желание пообщаться, улыбки. И это не из-за денег, специально напишу, — иранцы ведут себя очень достойно, ничего назойливо не предлагают, чаевые не просят и более того, даже не берут.
- В один из вечеров Houri, теперь моя иранская подруга, возила и водила меня по чудесным местам. Особенно поразил огромный дом с парком, в котором находится много магазинчиков, (книжные, народные промыслы и всякая всячина), чудесный ресторан с фонтаном. Оказалось, что вся эта огромная территория и дом принадлежали известному нейрохирургу, и он лет десять назад подарил городу свой дом с парком. И теперь люди там гуляют, общаются, покупают милые вещи.
- И ещё в Иране ты словно проваливаешься во времени. Я пробыла там всего 10 дней, но по ощущениям как будто года два. Москва отдалилась в осознании на огромное расстояние. Может быть, такое впечатление появилось из-за изоляции и отсутствия многих привычных ресурсов. Может быть, потому что у меня были апартаменты, а не гостиница, и я словно жила дома, может быть, из-за того, что мир уж очень непривычный.
Поездка моя оказалась удачной — я заработала репутацию крутого тренера, появились новые перспективы, познакомилась с чудесными людьми. Я спокойно подстроилась под правила поведения, безропотно носила платок и длинные туники, комфортно ощущала себя на улице, начала бодро самостоятельно носиться по городу, научилась преодолевать блокировки фейсбука и гугла. В общем, жизнь постепенно наладилась и стала нравиться. Но при это надо честно заметить, что возможность в самолете родного Аэрофлота снять наконец-то платок и выпить бокал шампанского доставило невыразимую радость. Пустячок, но сколько счастья.
Восхитил сервис в аэропорту Тегерана. Есть услуга, которую можно заказать заранее, — CIP. При прилете тебя встречают у выхода самолета, провожают до бизнес зала, где ты сидишь в ожидании, пока тебе оформят визу. Потом тебя на машине отправляют в отель. То есть фактически под белы рученьки с трапа и до дверей гостиницы.
Когда улетаешь, за тобой приезжает машина и отвозит в аэропорт, при этом узнавать и суетиться не нужно, тебе сообщают время заранее. Привозят в отдельное красивое здание и тут начинается красота и счастье. На ресепшен (!!! именно так, стойка как в гостинице) у тебя просто забирают паспорт и багаж и провожают в огромный великолепный зал ожидания. Можешь объедаться (еда отличная, чай, кофе, плюшки, фрукты), можешь зайти в симпатичный магазин с местными прелестями, хочешь смотри телевизор или работай. Сотрудники зала сами тебя регистрируют и сдают вещи. Когда все готово к посадке, за тобой приходит милый молодой человек и провожает прямо на посадку в этом же зале. Паспортный контроль уже оформлен и нужно только забрать паспорт. И после этого сразу в самолёт. Ни один из бизнес залов московских аэропортов и рядом не стоит с иранским продуманным, четким и душевным сервисом. Я начинаю проникаться душой к этой стране.
